Эта почти рождественская история случилась более 80 лет назад в семье корреспондента «ПС». Ее рассказала ему мама. В ту далекую зиму девочке Гале, эвакуированной из Ленинграда, было всего 7 лет. Сегодня мы передаем вам этот рассказ от ее имени.
Тайга и теснота
Зима в Опарино в тот – 1943 – год стояла лютая, звонкая. Поселок наш был будто щепка, затерянная в бескрайнем белом море леса: железнодорожная станция да бесконечная, засыпанная снегом тайга вокруг. Сюда, под Киров, нас, ленинградцев, война забросила как сухие листья ветром. Мама моя, Анна Гавриловна, я и братик Лева, пяти лет от роду. Папа наш, майор, был где-то далеко, на фронте. Писал редко, но каждое его треугольное послание мы читали вслух, пока бумага не истлевала в пальцах.
Жили мы тесно, дружно и очень шумно: в одной деревенской избе, у деда, собралось несколько семей с детьми. Позже к нам подтянулись и другие родственники, вырвавшиеся из блокадного Ленинграда и Москвы, так что наш дом стала похож на маленький перенаселенный ковчег, спасающийся от бедствия под названием война. Спали мы с братом на одной узкой кровати, а мама – на стульях, приставленных к кровати, чтобы не свалиться ночью. По ночам в доме стоял хор тихого дыхания, вздохов и скрипа половиц. Но жаловаться было не принято. Все были свои, все – в одной беде, и оттого даже в тесноте было как-то спокойно и тепло, будто от общей свечи, зажженной в кромешной тьме.
Главной нашей опорой и почти членом семьи была коза Глашка. Купили ее на все сбережения, едва приехали. Молока давала она немного, но каждую каплю берегли пуще глаза: замораживали в миске на крыльце – копили, как клад, к Новому году. К празднику на том молоке мама пекла самые вкусные на свете блины и сбивала сметану. Выручали и летние дары тайги: сушеные грибы-ягоды, диковинный лесной мед, вяленое мясо подстреленных гусей – все это хранили для самых особых дней.
В ожидании чуда
Нового, 1944 года мы, дети, ждали с особым, затаенным трепетом. Война наконец повернула на исход. Из репродуктора на станции голос Левитана вещал уже не только о тяжелых боях, но и об освобожденных городах. Взрослые, читая сводки, тихо говорили: «Гонят их, гадов, обратно». Мы, не до конца понимая, тоже верили, что с каждым днем победа становится ближе.
Перед сном мы молились шепотом за папу на фронте, за родных, оставшихся в оккупации, за Сталина, Жукова и Рокоссовского – за всех, чьи судьбы были перемолоты этой войной. И верили, что наше заветное желание – мир – скоро сбудется. И папа вернется. И мы поедем в любимый Ленинград. Новый год в этом ожидании казался не просто праздником, а важной вехой на пути домой, к мирной жизни.
Предновогодняя суета
Готовились к нему как могли, всем домом, с шумом и смехом, которого за последние годы было так мало. Старшие мальчишки притащили из лесу елку – колючую, пахнущую хвоей, лесом и морозом. Мы, дети, из старых газет вырезали снежинки, шишки красили черничным соком. Пальцы и языки потом были синими, как у леших.
Елка стояла скромная, но живая, настоящая – уже само это было чудом. А мама, украшая ее бумажными гирляндами, все вздыхала тихонько: «Эх, вот бы хоть один шарик повесить, как до войны…»
И случилось чудо. За несколько дней до праздника на станции поднялся невиданный переполох! Привезли «ленд-лиз» – американскую помощь. Весь наш глухой уголок сбежался к заиндевевшим вагонам, из труб которых валил густой, жирный пар. Выгружали тушенку в плоских жестяных банках, конфеты в ярких бумажках, теплую одежду, какао, консервы. У пункта раздачи поднялся шум, даже спор: всем хотелось получить заветную долю, кусочек невиданного изобилия, материальное подтверждение того, что мы не одни.
Мама ушла в эту людскую круговерть, а вернулась… с большой, но на удивление легкой коробкой. Лицо ее, обветренное и усталое, сияло не от возбуждения, а какой-то тихой, глубокой, внутренней радостью. «Ну что, Галюшка, Левушка, – сказала она, сметая с ресниц колючий иней, – деликатесов нам не досталось, да и не надо. Зато вот, посмотрите…»
Мы с братом, затаив дыхание, развязали грубую бечевку. Из тонкой стружки, будто из самого теплого снега, выглядывало что-то дивное, переливающееся. Мама бережно, будто птенцов, начала вынимать… елочные шары! Не просто шары, а сказочные: алые, как первые маковые цветы, синие, как зимнее небо в полночь, серебряные, будто вылитые из лунного света. Они были легкие, хрупкие, невесомые и невероятно, до слез красивые. Каждый был упакован в свою ячейку, каждый казался драгоценностью из другого, мирного и благополучного мира. Как они не разбились в долгой дороге – большая загадка.
Праздник с надеждой
Того, что творилось в нашей избе, словами не передать. Не только мы, дети, – все взрослые обитатели нашего тесного общежития, все эти уставшие, видавшие виды женщины, старики замерли в немом восхищении. Эти шары вмиг стали общим, самым дорогим сокровищем. Их вешали на елку с благоговением, по очереди, советуясь, куда какой лучше. Огоньки наших коптилок отражались в их гладких боках, и вся комната наполнилась сотнями танцующих бликов. Казалось, сама война отступила на шаг, завороженная этой хрупкой, пришедшей из-за океана красотой.
В тот вечер пели песни – и «В лесу родилась елочка», и лихие русские народные, и тихие фронтовые. Мама плакала тихонечко светлыми слезами, глядя на сверкающее дерево. А в воздухе стоял теплый дух блинов на глашкином молоке, хвои, воска и большой, чистой, почти осязаемой надежды.
Эхо в сердце
Прошли десятилетия. Не осталось тех шаров, ушли дорогие люди. Но их тепло, тот отблеск далекого заокеанского стеклышка в огне нашей опаринской елки я пронесла через всю свою долгую жизнь. Мне довелось увидеть многое, получать дорогие подарки. Но ярче и ценнее тех хрупких посланцев мира, пришедших в самую глухую пору, для меня не было и нет. Они научили меня главному – что даже в стужу войны, посреди тайги и лишений человеку нужна не только тушенка, чтобы выжить, но и красота, чтобы остаться человеком. Чтобы верить, что мир, цветной, ясный и целый, как этот Новый год, обязательно вернется.
